And if you're down with the funny groove.
And if you're down with the funny groove.
Стучат колеса в тишине,
затвором щелкает охрана. Вагон столыпинский в конце
меня увозит к Магадану. Под перестук колес вагонных дрожит невольная слеза,
когда на длинных перегонах мне снятся дочкины глаза.
Из дремы вырвет лай собак,
конвоя, крик ствола зрачок.
Нас перегрузят в автозак, в промозглый стылый воронок.
Чихнет простуженно мотор,
езды каких-то полчаса. Во всем, куда ни кинешь взор,
я вижу дочкины глаза.
Опять транзитная тюрьма
и воронок, качнувшись, замер.
Вновь перекличь и кутерьма,
и пустота этапных камер. Колода старых карт игральных, где десятки вытянутуза.
И банк срываю машинально, а вижу дочкины глаза.
Опять этап, опять дорога. Колесный стук, мельканье дней.
А впереди лишь безнадега, тоска колымских лагерей.
And if you're down with the funny groove.
Стучат колеса в тишине,
затвором щелкает охрана. Вагон столыпинский в конце
меня увозит к Магадану. Под перестук колес вагонных дрожит невольная слеза,
когда на длинных перегонах мне снятся дочкины глаза.
Из дремы вырвет лай собак,
конвоя, крик ствола зрачок.
Нас перегрузят в автозак, в промозглый стылый воронок.
Чихнет простуженно мотор,
езды каких-то полчаса. Во всем, куда ни кинешь взор,
я вижу дочкины глаза.
Опять транзитная тюрьма
и воронок, качнувшись, замер.
Вновь перекличь и кутерьма,
и пустота этапных камер. Колода старых карт игральных, где десятки вытянутуза.
И банк срываю машинально, а вижу дочкины глаза.
Опять этап, опять дорога. Колесный стук, мельканье дней.
А впереди лишь безнадега, тоска колымских лагерей.