Шаржой
у интернатских дверей
стоял мальчишка, сдерживая слезы.
Он ждал объятий матери своей,
не зная, что придут чужие грозы.
А мать ушла. Отец не оглянулся.
И детский мир внезапно опустел.
Он в эту ночь от страха не проснулся.
Он просто до рассвета просидел.
Мама,
за что меня отдали?
За что лишили ласки и тепла?
Вы мне судьбу без спроса выбирали,
а я хотел, чтоб ты со мной была.
Мама,
ты слышишь, как я плачу?
Хоть столько лет минуло с той поры.
Я стал большим, но ничего не значит
мой взрослый возраст для былой тоски.
За каждую ошибку били больно.
Он слезы прятал, стиснув кулаки,
и скрипка плакала с ним поневоле,
когда звучали первые смычки.
Он изучил все ноты и созвучья
и музыке отдал немало лет,
у интернатских дверей
стоял мальчишка, сдерживая слезы.
Он ждал объятий матери своей,
не зная, что придут чужие грозы.
А мать ушла. Отец не оглянулся.
И детский мир внезапно опустел.
Он в эту ночь от страха не проснулся.
Он просто до рассвета просидел.
Мама,
за что меня отдали?
За что лишили ласки и тепла?
Вы мне судьбу без спроса выбирали,
а я хотел, чтоб ты со мной была.
Мама,
ты слышишь, как я плачу?
Хоть столько лет минуло с той поры.
Я стал большим, но ничего не значит
мой взрослый возраст для былой тоски.
За каждую ошибку били больно.
Он слезы прятал, стиснув кулаки,
и скрипка плакала с ним поневоле,
когда звучали первые смычки.
Он изучил все ноты и созвучья
и музыке отдал немало лет,