Посвящается всем безотцовщинам
и их матерям.
Я сын той шлюхи, что воспитала меня одна.
Я безотцовщина и слышал это с детства.
Не знал отца я, и это не ее вина.
Спасибо, мама,
за твое большое сердце.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Мы жили бедно, и, бывало, даже хлеба мы не всегда могли купить, но никогда
я не ходил грязнулей, чисто был одетым, хоть и штаны носил порой не год, не два.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Как тяжело тебе все было, я лишь понял, когда я повзрослел.
и их матерям.
Я сын той шлюхи, что воспитала меня одна.
Я безотцовщина и слышал это с детства.
Не знал отца я, и это не ее вина.
Спасибо, мама,
за твое большое сердце.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Мы жили бедно, и, бывало, даже хлеба мы не всегда могли купить, но никогда
я не ходил грязнулей, чисто был одетым, хоть и штаны носил порой не год, не два.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Целую руки твои, мамочка, мамуля, и уважаю твою мудрость, седину.
И если надо за тебя, то всех порву я.
На белом свете я люблю тебя одну.
Как тяжело тебе все было, я лишь понял, когда я повзрослел.